История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

черта, которую отмечает Геродиан в правлении Александра, – это то, что он никогда не проливал невинной крови и не предавал смерти никого, кто не был бы судим и осужден в установленном порядке. Это, без сомнения, строгая обязанность правосудия, где мы скорее найдем отсутствие поводов для порицания, чем материал для похвал. Но такое уважение к человеческой жизни было драгоценным качеством для римлян, испытавших со стороны почти всех своих принцев после Марка Аврелия тираническую жестокость.

Лампридий восполняет сухость Геродиана и позволяет нам не столько дать подробную историю правления Александра, сколько описать его характер и изложить принципы, которым следовал этот государь в управлении и личном поведении. Начну с его почтительности и уважения к сенату, чьи права он сохранил и даже расширил, вместо того чтобы ограничивать их, как делали многие его предшественники из-за неоправданного недоверия. Так, он регулировал дела провинций, которые по установлению Августа находились в ведении сената, только с его согласия. Всех консулов, как обычных, так и замещающих, он назначал по результатам голосования сенаторов. Он даже советовался с ними по вопросам, всегда зависевшим исключительно от императора, – таким как выбор префектов претория и префекта города. Никогда он не назначал сенатора без одобрения и согласия тех, кому предстояло обрести собрата. При этом он действовал с такой заботой и вниманием, которые соответствовали высокому представлению о звании сенатора. Он выслушивал и взвешивал рекомендации и свидетельства в пользу предлагаемой кандидатуры; и если обнаруживал, что свидетели или голосующие обманули его, беспощадно наказывал их как лжецов. Он считал необходимым подчеркивать статус сенаторов и внешним блеском, разрешив им пользоваться серебряными экипажами. Считая всадническое сословие рассадником сената, он тщательно сохранял его блеск и никогда не допускал в него вольноотпущенников.

Из уважения к сенату он возвел префектов претория в сенаторское достоинство. Эти чиновники, до того обычно принадлежавшие и по правилам долженствовавшие происходить из всаднического сословия, соединяли тогда военное командование с большой гражданской властью. Они судили вместе с принцем или от его имени все важные дела, включая те, где затрагивались репутация и личность сенаторов. Александр находил неприличным, чтобы сенаторов судили простые римские всадники, и чтобы избежать этого неудобства, пожелал, чтобы префекты претория сами были сенаторами. Но, избегая нарушения приличий, он, как отмечает г-н де Тиймон [2], грешил против здравой политики. Должность префекта претория и так давала слишком много власти своим обладателям; а, соединяя с ней блеск сенаторского достоинства, Александр разжигал честолюбие этих министров, делая их все более опасными для своих господ. Последующие события слишком ясно подтвердят справедливость этого замечания.

Он с удовольствием оказывал почести правителям провинций, которые вели себя безупречно. В путешествиях он сажал их с собой в колесницу; давал значительные денежные вознаграждения, говоря, что как воров следует наказывать, лишая их незаконной добычи и ввергая в бедность, так и честность надо вознаграждать богатством, которого она не искала.

Он проявил такую почтительность к понтификам и авгурам, что не раз позволял им пересматривать дела, уже решенные им самим в качестве верховного понтифика.

Народ также получал от этого принца знаки внимания, к которым его отучила роскошь прежних императоров. Александр часто собирал народ и обращался к нему с речами, как делали во времена республиканского правления трибуны и консулы.

Во всем этом поведении легко ощутить отпечаток мягкости, умеренности и доброты: такова была основа его характера. Он был доступен и приветлив со всеми, никогда никого не отвергая.

Все входы были открыты для тех, кто хотел приблизиться к нему: не было придворных, чьего согласия требовалось добиваться; двери охранялись простыми служителями, которым было приказано пропускать всех явившихся. Он ходил в бани вместе с народом, отличаясь лишь пурпурной накидкой.

Далекий от того, чтобы позволять падать перед ним ниц, как требовал Гелиогабал, он желал, чтобы его приветствовали просто по имени; и если кто-то добавлял жест или слово, выражавшие лесть, это наверняка раздражало его, и провинившийся мог считать себя счастливым, если отделывался насмешливой улыбкой, выражавшей неодобрение и презрение. Он запретил даже использование титула «господин», который, однако, допускали Траян и многие другие добрые принцы. В письмах к нему он требовал соблюдать стиль, принятый между частными лицами, не украшая обращение длинным списком пышных имен, а лишь указывая необходимое звание императора. Те, кто приходил приветствовать его, особенно сенаторы, всегда приглашались сесть. Он навещал больных друзей, даже скромного звания; ходил к ним на обед и всегда имел нескольких за своим столом, приходивших без формального приглашения. Он желал, чтобы с ним говорили свободно; и если кто-то считал нужным дать совет, внимательно слушал; следовал совету, если находил его разумным, а в противном случае приводил свои доводы. Он разделял мнение Песценния Нигра о панегириках, посвященных живому принцу; находил их смешными и никогда не позволял воздавать себе почести, неизбежно отравленные лестью.

Его мать, хотя и была принцессой умной и решительной, однако, по свойственной ее полу склонности к роскоши, не одобряла столь простых и народных манер. «Берегитесь, – сказала она ему однажды, – вы унижаете свою власть и делаете ее презренной». – «Я делаю ее, – ответил он, – более свободной от тревог и более долговечной» [2]. Он заслуживал того, чтобы эти прекрасные слова подтвердились событиями.

Александр [Север] обладал душой, столь глубоко проникнутой кротостью, что история засвидетельствовала о нем эту славную черту: не проходило ни дня, чтобы он не совершил какого-либо поступка, отмеченного столь любезной добродетелью. Он беспрестанно повторял с бесконечным удовольствием прекрасное христианское правило: Не делай другим того, чего не желаешь себе. Оно было начертано крупными буквами в его дворце; он велел помещать его на общественных зданиях; и когда казнили преступника, нарушившего права общества, глашатай должен был громко провозглашать это же правило – как доказательство справедливости казни и в назидание присутствующим. Сам Александр руководствовался им в своих поступках и даже шел дальше, щеголяя великодушием и милосердием к виновным, которые оскорбляли его лично. Лампридий приводит один такой случай, который, по мнению г-на де Тиллемона, в большинстве своих деталей кажется подозрительно приукрашенным – и не без основания, если только здесь не примешано некоторой насмешки.

Овиний Камилл, сенатор знатного рода, был обвинен перед Александром в том, что составил заговор с целью захватить верховную власть, и преступление было доказано. Император призвал Овиния и вместо упреков сказал ему: «Я очень вам обязан за добрую волю, с которой вы предлагаете взять на себя бремя, меня угнетающее». Тут же он повел его в сенат, объявил, что делит с ним империю, возложил на него императорские регалии и поселил его во дворце. Но и это еще не все. Он пожелал ввести его в должность и отправил его во главе экспедиции против какого-то варварского народа, с которым тогда велась война. Овиний был гораздо изнеженнее Александра и не мог, как он, переносить тяготы пеших военных переходов. Император предоставил ему необходимые для его слабости облегчения – сначала коня, потом колесницу, – тогда как сам шел пешком. Если верить этому рассказу, очевидно, что Александр просто разыгрывал комедию. Овиний, опасавшийся развязки, так настойчиво просил позволения удалиться, что наконец получил его и скрылся в своих загородных имениях. Александр ограничился этой невинной местью за покушение: он позволил ему спокойно дожить остаток дней в деревне. Однако Овиний все же понес наказание за свое преступное честолюбие: один из последующих императоров [3], опасаясь, как бы он не возобновил свои прежние замыслы, лишил его возможности делать это, отняв у него жизнь.

Кротость Александра не была слабостью: он питал к пороку ту сильную ненависть, какую внушает юной душе пламенная любовь к добродетели. Он начал с того, что очистил дворец от всех служителей разврата, собранных там Гелиогабалом.